Почему российские технопарки не похожи на райские сады
От лэнд-арта до "почтового ящика"
Генеалогия этого чуда научно-технической революции – технопарка – восходит к 20-м годам прошлого века. По сути дела, это университетский кампус, в котором отсутствуют большие учебные здания, зато есть высокотехнологичные производства, скорее даже, лаборатории. Собственно именно таким путем и создавались первые технопарки, например Силиконовая долина. Предприимчивые инженеры-ученые основывали рядом со своим местом работы компании наподобие Silicon graphics не только потому, что им было лень ездить из одного здания в другое. Дело в том, что на первых порах им было сложно отделить коммерческое от научного, зато просто нанять в молодые компании своих аспирантов и студентов. Впоследствии оказалось, что в этом синтезе – основа инновационной экономики, и опыт, отчасти случайный, можно сознательно обобщить и тиражировать.
Однако путь к этому соединению, начинавшийся в середине 20-х, был непрост. Первым и образцовым для современной архитектуры кампусом стал знаменитый Баухаус (Bauhaus) в Дессау. Спроектированный Вальтером Гропиусом (Walter Gropius), директором этого, возможно, самого знаменитого в мире искусства образовательного учреждения, Баухаус соответствовал рационалистским и функционалистским идеалам. Четко выделены здания для занятий, общежитие, дома для преподавателей, и каждое из них спроектировано так, чтобы отвечать своим функциям в наибольшей степени: главное учебное здание снабжено гигантской стеклянной стеной, пропускающей максимум света в мастерские, а общежитие похоже на небольшую уютную гостиницу. Дома же преподавателей (среди которых в разное время были такие знаменитости, как Кандинский и Пауль Клее) и самого Гропиуса спрятаны в близлежащем лесочке.
Идеи Баухауса, в том числе и о кампусе, Гропиусу пришлось развивать уже в Америке, например в комплексе Гарвардского университета (Harvard Graduate Center) в Кембридже, штат Массачусетс. Если в Дессау основные здания были соединены между собой переходами, то в Гарварде они уже аккуратно расставлены в тенистых аллеях и зеленых дворах. Людвиг Мис ван дер Роэ (Ludwig Mies van der Rohe), бывший преподавателем, а затем директором в Баухаусе и переехавший в 30-х годах в США, тоже внес свой вклад в развитие идеи современного кампуса. Построенный им комплекс Иллинойского технологического института (Illinois Institute of Technology, Chicago) в Чикаго распланирован на основе единой модульной сетки, и ей же подчинены пропорции зданий.
Несмотря на то, что архитектура и пространство современного технопарка почти генеалогически связаны с регулярными кампусами Гропиуса и Людвига Миса ван дер Роэ, между ними и их прообразами 20-х и 50-х годов прошлого столетия есть очевидная разница: соотношение числа зданий и количества зелени изменилось. Теперь можно видеть, как они выступают почти на паритетных началах, а в некоторых случаях собственно парк служит неким миром, в котором кем-то разрешено развернуть интеллектуальную гонку за технологиями.
В основе такого соотношения зеленого и архитектурного пространства лежит концепция города-сада. Разумеется, не составляет никакого труда уже в самом названии разглядеть аллюзии на райский сад и небесный город и развернуть уходящую вглубь веков цепь идей – прямиком к Библии и Атлантиде Платона. Однако здесь мы этого делать не станем, а только скажем, что вполне последовательно, рационально и вместе с тем утопично эти идеи были озвучены Эбенизером Говардом в самом начале прошлого века. Большого ажиотажа в Америке, жившей тогда несколько замкнуто, город-сад не вызвал, но вот Европа (и в том числе уже Советская Россия) в первой четверти 20-го века потратила немало нервов в спорах между урбанистами и дезурбанистами. Достаточно выглянуть в окно или посмотреть на любой современный европейский или американский город с высоты птичьего полета, чтобы понять, кто победил в этих спорах. Дезурбанизация оказалась несовместима в первую очередь с устремленностью архитектурного модернизма ко всему регулярному и рациональному. И только во вторую очередь отдельные попытки реализовать идею города-сада на практике (Лечворт близ Лондона) доказали, что дезурбанистическая утопия ничуть не ближе к реальности, чем урбанистическая.
Нет ничего удивительного в том, что уже в 60-х годах и далее, когда ограниченность возможностей модернистской программы стала очевидна (и очень слышна, как, к примеру, в случае с расположенном в Сен-Луисе целым кварталом Прюйт-Айгоу, который пришлось взорвать ввиду полной неприспособленности для нормальной жизни граждан), архитекторы постмодернизма обратились к идее города-сада, но уже в совершенно новом ее преломлении. Европейские мастера, такие как уже упомянутые Вальтер Гропиус и Людвиг Мис ван дер Роэ, заставили американцев вспомнить и об их собственном модернисте – Франке Ллойде Райте (Frank Lloyd Wright), который пропагандировал паритетные отношения между архитектурой и природой, начиная с довоенных времен, но был тогда крайне не любим на родине. Надо сказать, что свою роль здесь сыграло и экологическое движение, и развивавшееся приблизительно в это же время искусство лэнд-арта. Последнее не только переводило экологические проблемы в план эстетический, но и возвращало архитекторов к старой англосаксонской традиции пейзажного парка (отличным примером которого служит хорошо нам знакомый Павловск) – классицистической по духу и неисчерпаемой по глубине части органичного соединения архитектуры и природы. Ну, а когда, наконец, модернистские представления о функционально организованном пространстве, идеи Говарда и Райта об органической жизни в зеленых городах, пафос и эстетика экологического движения совпали с зарей так называемой «новой экономики» (чему, нельзя забывать, слегка предшествовали наши «почтовые ящики» и их западные аналоги), ничего уже не оставалось, как начинать строить технопарки.
